Глава 9 из 34 · Арест и лагеря · с. 21–22 · 4 мин

В Бресте

В Брест я приехал уже наполовину без солдатской одежды. Мой военный бушлат, еще хороший, заменили на старую фуфайку воры на пересылке. За сапоги дали тряпичные старые бурки. На мне еще были надеты солдатская гимнастерка и брюки, но они за это время сильно обветшали. Вот и все мое достояние по плоти. Но душа моя была дорога Господу, Который искупил нас Своею кровию. Слава и благодарность Ему!

… Меня уже ожидала следственная группа, потому что суд над моими подельниками не мог состояться без моего присутствия. И начальник тюрьмы, и следователи встречали меня с многозначительной улыбкой: наконец-то прибыла долгожданная жертва. Сразу же вызвали на допрос, предъявили мне обвинение, но я всё отрицал, несмотря на угрозы следователя.

Не помню точно, сколько раз после этого меня еще допрашивали. Но когда сделали очную ставку с мамой, понял, что дело уже раскрыто, и нет смысла скрывать. Стал рассказывать все по порядку о том человеке, который вёл антисталинскую пропаганду и нас склонял к противостоянию советской власти. Говорил даже и то, о чем не спрашивали. И потому следствие скоро закончилось.

… Нас на протяжении пяти дней судил военный трибунал. Подсудимых по этому делу было 7 человек, включая и моих родителей. Кроме высшей меры организаторам, всех остальных осудили на 25 лет лишения свободы в лагерях строгого режима. Следователь мне все время говорил, что он отправит меня туда, где Макар телят не пас, и что жизнь моя закончилась.

Сразу после суда меня поместили в одиночную камеру. Можно только представить себе, какое беспредельное отчаяние наполнило всё мое естество. Сижу в камере и рассуждаю, что же будет со мною дальше.

…Через некоторое время в мою камеру помещают осужденного. Оказалось, что этот пожилой человек Тимофей Юркович из соседней деревни. Мы с ним стали подолгу беседовать. Я увидел, что он молится Богу, молитвами «Отче наш» и «Верую». «Молись и ты, сынок», — сказал однажды он и продиктовал эти молитвы. Я записал их себе на туалетной бумаге, какую давали в тюрьме, у меня были маленькие кусочки из сердцевины карандаша, ими я писал. После этого скрутил листы в трубочки и спрятал в маленьком кармашке солдатских брюк, где носят карманные часы. Читал их недолго, так как в тюрьме надзиратели периодически делают генеральный обыск, и при очередном досмотре моих вещей их нашли и забрали.

Вскоре нас двоих перевели в другую камеру, где уже находилось 6 человек. Многие были осуждены практически ни за что. Например, одному человеку присудили 4 года лишения свободы. За что?

… Дежуря в сельском совете, он в присутствии нескольких свидетелей как бы хвалил американскую машину. На него сразу и донесли недоброжелатели. Мужчину этапировали в лагерь, и вдруг возвращают с полдороги. Опять следствие, оказывается, он ещё говорил какие-то слова, за что ему добавили три года. В лагерях я встречался со многими людьми, которые отбывали 10-летний срок за неосторожно сказанное слово. А сейчас — кто, что хочет, то и говорит, — никого не судят.

Здесь же, в Брестской тюрьме, был и мой отец. Когда умер Сталин, меня после отбоя вместе с отцом вывели в другую камеру, и офицер зачитал нам новый судебный приговор. Папе снизили срок до 10 лет, а мне до 15. После этого меня с отцом переводят в другую камеру. Здесь мы встретились с людьми, которых судили за их религиозные убеждения.

Однажды они между собой беседовали о Боге. Я подошел к одному из них — старшему, и спросил: можно ли курить?

— Это грех, — не задумываясь, ответил он.

Я еще спросил его о том, что меня сильно волновало:

— Прощает ли Бог грехи человеку?

— Кто искренне раскаивается и больше не делает зла, тому Он прощает.

Я возрадовался, и у меня появилась надежда на жизнь. Ведь о Боге знал уже в детстве. Баптистами были моя бабушка, мама и папина сестра. Меня уже тогда учили молиться, говорили, что обманывать — грех, брать чужое нельзя. С приходом советской власти верующие попали в немилость, им запретили собираться на служения. И все духовные уроки детства позабылись.

Помню, мне и раньше приходилось исповедовать свои грехи, но это было почти формально. Я не знал Слова Божия, не был наставлен в истине, поэтому и не знал, как мне правильно жить и поступать. Истинная вера для меня пока ещё не открылась. Поэтому я с интересом говорил с этими людьми, покуда меня с отцом не отправили на этап.

В столыпинском вагоне нас привезли в Москву. Здесь, в пересылочной тюрьме мы пробыли вместе всего несколько дней. Затем нас разлучили. Меня увезли в Свердловск, а отца отправили на угольные шахты Караганды, а мать — в Сибирь (об этом я узнал позже из переписки).